Морозко
Жил-был старик со старухой. Старуха была у старика второй женой: первая его жена давно умерла и оставила ему дочку Марфушу. А старуха пришла в его избу со своей дочкой. Вот и росли под одной крышей две девушки: одна старухе родная, а другая — падчерица.
Родная дочка вставала поздно, умывалась тёплой водицей, которую ей нагреют, утиралась чистым полотенцем, а за работу садилась, когда уже пообедает, да и то нехотя. А мать её знай по головке гладит:
— Умница ты моя, ягодка моя!
Марфуша поднималась до свету. Скотину напоит и накормит, дров и воды в избу наносит, печку затопит, пол подметёт — а все ещё спят. Только мачехе всё не так.
— Экая неряха! — ворчит. — И веник не на месте, и ухват не так поставлен, и сору в избе полно!
Марфуша не спорит, только уйдёт в уголок и тихонько поплачет. А ведь, правду сказать, девушка была золото: и собой пригожая, и в работе проворная, и сердцем добрая. В хороших руках жила бы она как сыр в масле, а у мачехи каждый день слезами умывалась. Ветер и тот пошумит да затихнет, а сердитая баба как расходится — не скоро уймётся.
Старик дочку жалел, да заступиться не умел. Был он стар, хвор и робок, а в доме всем старуха правила: скажи ей слово поперёк — неделю браниться будет.
Росли девушки, росли и выросли в невест. Стали парни на посиделках поглядывать — да всё на Марфушу: она и песню споёт, и спляшет, и ласковое слово скажет. А мачехина дочка только губы дует да хвастает, и на неё никто не глядит. Тут мачеха совсем озлилась. «Пока падчерица в доме, — думает, — не видать моей дочке хорошего жениха». И задумала она худое дело.
Стояла зима, да такая лютая, что птица на лету замерзала, а снег под ногами скрипел, как сухая берёста. Вот однажды вечером мачеха и говорит:
— Ну, старик, пора Марфутку замуж отдавать. Я ей и жениха сыскала.
— Какого жениха? — удивился старик.
— Богатого да знатного. Завтра поутру запряги лошадь в дровни, вези Марфутку в лес, к той большой сосне, что на пригорке стоит, и отдай её за Морозка. Вон сколько у него добра: все ёлки да берёзы в серебре, в белом пуху стоят. Житьё у него завидное!
Старик ложку выронил, глаза вытаращил. А Марфуша заплакала.
— Нечего нюни распускать! — прикрикнула мачеха. — Слышишь, старик? Вези её куда хочешь, только чтобы мои глаза её не видели, чтобы мои уши о ней не слыхали. Да не к родне в тёплую избу вези, а в лес, на трескучий мороз!
Старик потужил, поплакал, а перечить не посмел: знал он, что старуха его со свету сживёт, а Марфуше и подавно житья не даст.
Наутро Марфуша встала раньше всех. Умылась, помолилась, сложила в коробейку своё небогатое добро и надела лучшую рубашку, какая у неё была. Мачеха поставила на стол миску вчерашних щей:
— Ешь да убирайся. Нагляделась я на тебя вдоволь!
Посадил старик дочку в дровни, поставил рядом коробейку. Хотел было прикрыть её хоть попонкой, да побоялся: старуха с крыльца глядит. Так и поехали.
Ехали они долго ли, коротко ли — проехали деревню, проехали поле и въехали в тёмный бор. Свернул старик с дороги и пустился прямо по снегу, по твёрдому насту, в самую глушь. Остановился под огромной сосной, снял коробейку, посадил на неё дочь и говорит:
— Сиди, доченька, жди жениха. Да принимай его поласковее.
Перекрестил он её, обнял, повернул лошадь и поскорее поехал домой: не было у него сил глядеть, что с дочкой станется.
Осталась Марфуша одна. Тихо в лесу, только снег с веток осыпается. Сидит она, дрожит, холод её до косточек пробирает. Хотела заплакать — а слёзы на щеках в льдинки превращаются. Сложила она руки и стала тихонько молитву шептать.
Вдруг слышит: невдалеке затрещало, защёлкало. Это Морозко по лесу идёт — с ёлки на ёлку поскакивает, ветками пощёлкивает. Ближе, ближе — и вот он уже на той самой сосне, под которой Марфуша сидит. Поглядел он на неё сверху и говорит:
— Девушка, девушка, я Мороз Красный нос!
Марфуша подняла голову и поклонилась:
— Добро пожаловать, Морозушко. Видно, ты за мной пришёл. Что ж, на то твоя воля.
Морозко прищурился, потрещал ветками и спрашивает:
— Тепло ли тебе, девица? Тепло ли тебе, красная?
У Марфуши зуб на зуб не попадает. Но подумала она: «Не стану я гостю жаловаться. Он в лесу хозяин, а я у него в гостях». И отвечает:
— Тепло, Морозушко, тепло, батюшка.
Морозко спустился пониже, затрещал громче, защёлкал чаще. Холодом от него так и пышет.
— Тепло ли тебе, девица? Тепло ли тебе, красная?
Марфуша еле дух переводит, а всё своё:
— Тепло, Морозушко! Тепло, батюшка!
Тут Морозко соскочил с сосны и встал перед ней. Глядит Марфуша: стоит старичок в длинной белой шубе, борода белая до пояса, брови в инее, нос красный, а глаза так и блестят, как льдинки на солнышке.
Наклонился Морозко к самому её лицу и дохнул стужей:
— Тепло ли тебе, девица? Тепло ли тебе, красная? Тепло ли тебе, лапушка?
Марфуша уже ни рукой, ни ногой пошевелить не может, а всё-таки прошептала:
— Ой, тепло, голубчик Морозушко.
Хотел было Морозко пристукнуть её покрепче да совсем заморозить — так уж он со всеми делает, кто зимой в лесу ему попадётся. Да полюбились ему её ласковые речи, и стало ему жаль девушку.
— Много я на своём веку народу в лесу встречал, — говорит. — Кто от меня бежит, кто плачет, кто бранится да проклинает. А ты сама замерзаешь, а мне доброе слово говоришь. Не дам я тебе пропасть.
Махнул он рукавом — и упала Марфуше на плечи шуба, мягкая, тёплая, соболья, а сверху парчой крыта.
Закуталась Марфуша, поджала ножки, и разлилось по ней тепло, будто она дома у печки сидит. А Морозко ушёл в лес, только треск по деревьям пошёл.
Сидит Марфуша, отогревается. Вот опять затрещало в лесу, и снова идёт Морозко:
— Девушка, девушка, я Мороз Красный нос!
— Добро пожаловать, Морозушко! Спасибо тебе за шубу.
А Морозко на этот раз пришёл не с пустыми руками. Несёт он сундук — высокий, тяжёлый, кованый.
Поставил его перед Марфушей и говорит:
— Сказали тебе, будто ты за меня замуж идёшь? Какой я тебе жених! Я старый дед, у меня и без жены вся зима в хозяйках. А вот невесте без приданого нельзя. Бери, это тебе.
Открыла Марфуша сундук, а там и полотна белые, и платки цветные, и ленты шёлковые, и бусы — всего не перечесть. Уселась она в шубке на сундучке — такая весёлая, такая хорошенькая!
В третий раз пришёл Морозко. Марфуша опять встретила его с поклоном, с ласковым словом, а он подарил ей платье, шитое серебром и золотом, да фату тонкую, как иней на окошке. Надела она — и стала такая красавица, такая нарядница, что и сама себя не узнаёт. Сидит на сундуке и песенки поёт. А Морозко ходит кругом и сторожит её всю ночь, чтобы ни ветер, ни волк её не потревожили.
А дома мачеха поднялась чуть свет и напекла блинов: собралась она падчерицу поминать. Не сомневалась она, что та в лесу замёрзла.
— Ступай, старик, — говорит, — поезжай к своей дочке. Погляди, как она там у жениха поживает.
Говорит, а сама усмехается. Старик запряг лошадь и поехал. Приехал к сосне — и глазам не верит: сидит его Марфуша живая, весёлая, в собольей шубе, в платье золотом, на кованом сундуке и песенку поёт. Заплакал старик от радости, обнял дочку, взвалил сундук на дровни, посадил Марфушу и погнал лошадь домой.
А дома тем временем собачка под столом голос подала:
— Тяв, тяв! Старикову дочку в злате, в серебре везут, а старухину женихи не берут!
— Молчи, глупая! — рассердилась мачеха. — На тебе блин, скажи по-другому: старухину дочку женихи возьмут, а стариковой и следа не найдут!
Собачка блин съела, облизнулась — и опять за своё:
— Тяв, тяв! Старикову дочку в злате, в серебре везут, а старухину женихи не берут!
Мачеха ей и блины совала, и ухватом замахивалась, а собачка всё одно твердит.
Тут заскрипел снег у ворот, и въехали во двор дровни.
Отворились двери, вносят в избу сундук высокий, тяжёлый, а следом входит Марфуша — в собольей шубе, в тонкой фате, платье серебром-золотом шито, сама сияет, как солнышко, ну прямо барыня! Мачеха глянула — так и руки врозь. А её дочка от зависти чуть не заплакала.
Рассказала Марфуша всё как было: как Морозко спрашивал её, тепло ли ей, как она ему отвечала и чем он её одарил. Мачеха слушает, а у самой глаза от жадности горят. Про ласковые слова она и не расслышала — одни подарки на уме.
— Старик, старик! — закричала она. — Запрягай лошадь, вези мою дочку на то же место, под ту же сосну! Моей дочке Морозко вдвое больше надарит: она у меня и нарядней, и родная!
А дочка и сама в лес рвётся:
— Чем я хуже Марфутки? Мне и шуба нужнее, и приданое пусть будет богаче!
Нарядила её мать в лучшее платье, надела на неё тёплую шубу, досыта накормила и всё наставляла:
— Как придёт жених, ты не робей, требуй подарков побольше.
Повёз старик мачехину дочку в лес, посадил под ту же сосну и уехал.
Сидит она, ждёт. Шуба-то на ней тёплая, а мороз всё равно по коже подирает. Сунула она руки за пазуху и ворчит:
— Где этот жених запропастился? Марфутку, небось, долго ждать не заставил!
Вдруг невдалеке затрещало, защёлкало.
— Ага, едет! — обрадовалась она. — Да, кажись, с колокольцем!
А это Морозко с ёлки на ёлку поскакивает. Очутился он на сосне, поглядел вниз и говорит:
— Девушка, девушка, я Мороз Красный нос!
— Вижу, что красный, — отвечает мачехина дочка. — Где тебя носило? Я тут чуть не околела! Подавай скорее шубу да сундук!
Морозко покачал головой, спустился пониже, затрещал громче:
— Тепло ли тебе, девица? Тепло ли тебе, красная?
— Ослеп ты, что ли? Руки-ноги отмёрзли, а он ещё спрашивает!
Соскочил Морозко с сосны и встал перед ней.
Наклонился и спрашивает в третий раз:
— Тепло ли тебе, девица?
— Убирайся прочь, старый! Сгинь, окаянный!
Тут Морозко рассердился.
— Ни поклона от тебя, ни доброго слова, — говорит, — одни подарки на уме. Ну, так и получай, чего заслужила!
Ударил он стужей так, что деревья кругом затрещали, — и застыла мачехина дочка, как сидела, и больше уж не шелохнулась. А Морозко присыпал её инеем и ушёл по лесу — с ёлки на ёлку, с ветки на ветку.
Наутро мачеха торопит старика:
— Запрягай, старик, лошадь, положи в сани сенца да тёплое одеяло: дочка-то, чай, озябла. Да гляди, саней не опрокинь, сундука не оброни!
Уехал старик. А собачка под столом опять:
— Тяв, тяв! Старикову дочку женихи возьмут, а старухину в санях холодную везут!
— Не ври! — закричала мачеха. — На тебе пирог, скажи: старухину в злате, в серебре везут!
Собачка пирог съела и опять за своё.
А старик тем временем приехал в лес. Сидит мачехина дочка под сосной, вся в инее, и не шелохнётся. Вздохнул старик, укрыл её одеялом, уложил на сено и повёз домой.
Скрипнули ворота. Выбежала мачеха встречать дочку, откинула одеяло — а под ним вместо сундуков да подарков лежит её дочка, холодная, неподвижная, вся в инее. Заплакала мачеха, заголосила на всю деревню, да поздно было.
— Что ты наделал, старый! — кричит она на мужа. — Сгубил ты мою доченьку!
— Не я её сгубил, — отвечает старик. — Сама ты, старуха, виновата. На богатство польстилась, падчерицу извести хотела, а родную дочь ни работать, ни доброе слово сказать не научила. Морозко ведь не за красоту дарит, а за ласку да за терпение.
Долго плакала мачеха, долго горевала. А потом притихла, одумалась и помирилась с падчерицей. Больше она Марфушу не обижала, а стала с ней жить в ладу.
Весной посватался к Марфуше соседский сын — парень добрый да работящий. Сыграли свадьбу, и Морозков сундук пошёл Марфуше в приданое. Зажила она с мужем счастливо, а старик потом внучат нянчил. И когда внучата начинали упрямиться да грубить, он им рассказывал про Морозка: как одну девушку он за ласковое слово одарил, а другую за грубость наказал. Внучата слушали и упрямиться переставали.
И я на той свадьбе был, мёд-пиво пил, по усам текло, а в рот не попало.
Текст: А. Н. Афанасьев (1826-1871), «Народные русские сказки», № 95-96 (сюжет). Картинки: В. В. Каррик (1869-1943), «Сказки-картинки»: Морозко. 1912. Подробнее