Гуси-лебеди
Жили-были старичок со старушкой, и были у них дочка да сынок маленький. Дочка уже большая была, всё по дому умела: и пол подмести, и кашу сварить, и кур накормить. А братец только-только ходить научился и говорил пока одно-два словечка. Жили они небогато: отец с матерью с утра до ночи работали, а дочка дома хозяйничала и за братцем приглядывала.
Вот настало жаркое лето, пришла пора хлеб убирать. Рано утром, ещё роса на траве не высохла, взяли отец с матерью серпы, завязали в узелок хлеба да луку и собрались в поле на целый день. А на пороге говорят:
— Дочка, дочка! Мы пойдём на работу, а к вечеру принесём тебе булочку, сошьём платьице, купим платочек. Будь умницей, береги братца, со двора не ходи. Да поглядывай на небо: в эту пору гуси-лебеди летают.
— Хорошо, матушка, — отвечает дочка. — Буду беречь.
Старшие ушли, а дочка скоро забыла, что ей наказывали. Прибежали под окошко подружки, зовут играть в горелки. «Я только на минуточку», — думает девочка. Посадила она братца на травку под окошком, дала ему деревянную ложку поиграть, а сама побежала на улицу. А на улице весело: девчонки бегают парами, смеются, песни поют, и никто никого догнать не может. Солнце уж за полдень перевалило, а девочка всё бегает. Заигралась она, загулялась — и про братца позабыла.
А в ту пору налетели гуси-лебеди. Пронеслись они низко-низко над деревней, большие, белые, крылья широкие, — подхватили мальчика и унесли.
Вернулась девочка — глядь, а братца нету! Одна деревянная ложка на траве лежит. Ахнула она, кинулась туда-сюда: и в избу заглянула, и в сарай, и в огород, и под крыльцо — нету! Звала его, кликала, слезами заливалась, причитала: «Ох, худо мне будет от батюшки с матушкой!» — братец не откликается.
Выбежала она за околицу, в чистое поле, и видит: метнулись вдалеке гуси-лебеди и пропали за тёмным лесом. Тут девочка всё и поняла. Давно про гусей-лебедей худая слава шла: служат они Бабе-яге, озорничают по деревням и малых детей уносят. Зачем Бабе-яге чужие дети, никто толком не знал, только добра от неё никто никогда не видывал. Не стала девочка медлить и бросилась догонять гусей.
Бежала-бежала — стоит в поле печка, тёплая, только что истопленная, а в ней пирожки румянятся.
— Печка, печка, скажи, куда гуси-лебеди полетели?
— Съешь моего ржаного пирожка — скажу.
Некогда девочке, да и пирожок-то простой, тёмный, ржаной. Сморщила она нос:
— Стану я ржаной есть! У моего батюшки и пшеничные не едятся!
А ведь у батюшки и ржаной пирог не каждый день на столе бывал — это девочка так, из гордости сказала. Печка обиделась и промолчала.
Побежала девочка дальше. Стоит яблоня, а на ней яблочки мелкие, лесные.
— Яблоня, яблоня, скажи, куда гуси-лебеди полетели?
— Съешь моего лесного яблочка — скажу.
— Стану я кислое есть! У моего батюшки и садовые не едятся!
Яблоня только листьями зашумела и ничего не сказала.
Побежала девочка дальше. Течёт молочная речка, кисельные берега: вода в ней белая, как молоко, а берега жёлтые, густые да дрожат, как кисель в миске.
— Молочная речка, кисельные берега, куда гуси-лебеди полетели?
— Съешь моего простого киселика с молочком — скажу.
— Вот ещё! У моего батюшки и сливочки не едятся!
Речка ничего ей не ответила и дальше потекла.
И долго бы девочке бегать по полям да бродить по лесу. Уж и солнце к вечеру клонится, ноги не несут, платье о сучья изорвалось, а гусей и след простыл. Села она на пенёк и заплакала: куда идти, не знает, спросить некого. Вдруг видит — сидит под кустом ёж. Хотела она его с дороги ногой отпихнуть, да побоялась наколоться. Остановилась и спрашивает, теперь уж вежливо:
— Ёжик, ёжик, не видал ли ты, куда гуси-лебеди полетели?
Ёж ничего у неё не попросил, а только показал носом:
— Вон туда!
Поблагодарила его девочка и побежала, куда ёж показал. Бежит, а лес всё темнее, деревья всё выше, под ногами мох да кочки, по сторонам болотца. Где-то сова ухнула, где-то сучок треснул. Страшно девочке одной в лесу, а назад повернуть ещё страшнее: как же братец без неё останется? Глядит — стоит в самой чаще избушка на курьих ножках, стоит и поворачивается. Подкралась девочка, заглянула в окошко. Сидит в избушке Баба-яга — лицо жилистое, нос крючком, нога глиняная. А на лавочке сидит братец и играет золотыми яблочками: это Баба-яга ему дала, чтобы он не плакал. А гуси-лебеди за избушкой на травке отдыхают. Устали они после дальнего полёта, спрятали головы под крылья и дремлют.
Стоит девочка за углом, сердце у неё колотится: как братца выручить? Войдёшь — Баба-яга и её схватит. Вдруг Баба-яга встала, потянулась и говорит:
— Сиди, голубчик, никуда не уходи. А я полечу по лесу, свои дела поделаю. Гуси мои тебя постерегут.
Вышла она во двор, села в ступу — и взвилась над лесом: пестом погоняет, помелом след заметает.
Только она скрылась за верхушками деревьев, девочка кинулась к избушке. А избушка повернулась к ней задом, к лесу передом — ни двери не видать, ни крылечка. Вспомнила девочка, что старые люди про такие избушки сказывали, и шепчет:
— Избушка, избушка, стань по-старому, как мать поставила: к лесу задом, ко мне передом!
Скрипнула избушка, переступила курьими ножками и повернулась. Девочка шмыг в дверь. Увидел её братец, хотел закричать от радости, а сестрица палец к губам: тише, гусей разбудишь! Схватила она братца на руки — и бегом в лес. А братец обнял её за шею, и золотые яблочки так по полу и раскатились.
Недолго гуси-лебеди дремали. Проснулись, заглянули в избушку — пусто! Перепугались гуси: велено было стеречь, а они проспали. Вернётся Баба-яга — не сносить им головы. Загоготали они, захлопали крыльями, поднялись над лесом и полетели в погоню. А сверху-то им всё видно.
Бежит девочка с братцем на руках. Тяжело ей: братец хоть и маленький, а руки уже ломит, ноги о корни спотыкаются, ветки по лицу хлещут. А она ему шепчет: «Потерпи, братец, скоро дома будем. Я тебя никому не отдам». Оглянулась — а над лесом уже белеют крылья: гуси нагоняют. Нагонят злодеи — куда деваться? Течёт молочная речка, кисельные берега.
— Речка-матушка, спрячь меня!
— Съешь моего киселика.
Вспомнила девочка, как недавно носом крутила, и стало ей стыдно. Тут уж не до гордости. Съела она простой киселик с молочком — и показался он ей слаще мёда. И братцу дала, чтобы не плакал. Сказала речке спасибо, а речка посадила их под крутой бережок и прикрыла высокой травой. Летят гуси над самой водой. Братец было захныкал, да сестрица прижала его к себе и шепчет: «Тише, тише, это гуси летят. Посидим, как мышки». Он и притих. Гуси пролетели и ничего не заметили.
Вышла девочка, поклонилась речке и опять бежит с братцем. А гуси воротились, летят навстречу и кричат:
— Га-га-га! Где девчонка? Куда подевалась?
Что делать? Беда! Стоит у дороги яблоня.
— Яблоня, яблоня-матушка, спрячь меня!
— Съешь моё лесное яблочко.
Девочка поскорей съела. Яблочко кислое, а она и не поморщилась. Яблоня опустила пониже ветки, заслонила её веточками, прикрыла листиками. Гуси покружили над ней, покружили и полетели дальше.
Вышла девочка, поблагодарила яблоню и опять бежит. Вот уж и лес позади, вот уж и родное поле. А гуси увидели её — да за ней. Совсем налетают, уж крыльями бьют, шеи вытягивают, шипят. Один гусь ухватил братца клювом за рубашонку и тянет вверх, того и гляди из рук вырвет! А девочка держит братца крепко-крепко, не отпускает. Хорошо, на дороге стоит печка.
— Сударыня печка, спрячь меня!
— Съешь моего ржаного пирожка.
Девочка поскорей пирожок в рот, а сама с братцем в печь, в самое устье, и заслонкой прикрылась. Печка была тёплая, да не горячая: она нарочно для гостей жар убавила.
Гуси полетали-полетали, покричали-покричали, крыльями похлопали. Искали-искали — нигде девочки нет. Так ни с чем и улетели к Бабе-яге. Говорят, Баба-яга, как вернулась в ступе домой да увидела пустую лавку, долго на них бранилась. Только было уже поздно.
Посидела девочка в печке, пока гусиный крик совсем не затих вдали. Потом вылезла, поклонилась печке до земли:
— Спасибо тебе, сударыня печка, и за пирожок, и за то, что спрятала! И прости, что я давеча тебя обидела.
— То-то же, — отвечает печка. — Не за пирожок я на тебя рассердилась, а за гордое слово. Кто простым угощением брезгует, тому и дороги не укажут. А кто с поклоном берёт, того и спрячут, и выручат. Беги домой, пока совсем не стемнело.
И побежала девочка с братцем домой. Прибежала, посадила его на ту же травку под окошком, умыла ему лицо и руки — а тут и отец с матерью с поля идут. Хорошо ещё, что успела!
Принесли они, как обещали, и булочку, и платьице, и платочек. Взяла девочка подарки, а у самой щёки горят. «Промолчать бы, — думает. — Братец дома, никто и не узнает». Да только подарки ей совсем не в радость: не заслужила она их сегодня. И девочка не стала таиться. Рассказала она всё как было: и как убежала играть, и как гуси братца унесли, и как она печку, яблоню да речку обидела, и как они её потом выручили.
Мать слушает, ахает, то за сердце схватится, то дочку по голове погладит. А братец сидит у сестрицы на коленях, держит её за косу и вдруг выговорил новое словечко:
— Сест-ри-ца!
Мать обняла обоих. А отец покачал головой и сказал:
— Сама ты, дочка, беду наделала, сама и выручила. На первый раз прощаем. Только запомни: что тебе поручено, того не бросай.
Разломила девочка булочку пополам и половину отдала братцу. С тех пор она его одного никогда не оставляла, а ржаной пирожок, лесное яблочко да простой кисель казались ей вкуснее всяких сладостей.
Говорят, она потом не раз ходила в поле — поискать ту печку, ту яблоню и ту речку, ещё раз сказать им спасибо. Да так и не нашла. Видно, они показываются только тому, кому очень нужна помощь.
А когда осенью потянулись по небу гуси-лебеди, девочка взяла братца за руку, и они вместе стояли у ворот и глядели им вслед. Гуси покричали-покричали высоко в облаках и пролетели мимо: к этому двору они больше не спускались.
Текст: А. Н. Афанасьев (1826-1871), «Народные русские сказки», № 113 и № 103 (сюжет). Картинки: И. Я. Билибин (1876-1942), «Баба-яга», рисунок к сказке «Василиса Прекрасная», 1900. Подробнее