Царевна-лягушка
В некотором царстве, в некотором государстве жил-был царь с царицей, и было у них три сына. Старшие — статные да гордые, а младший, Иван-царевич, — простой, добрый и на слово верный. Состарился царь и задумал сыновей женить: хотелось ему перед старостью увидеть внуков, а заодно узнать, какая из невесток станет в доме лучшей хозяйкой и мудрой советчицей.
Позвал он сыновей и говорит:
— Дети мои милые, возьмите луки, выйдите в чистое поле и пустите по стреле. Куда чья стрела упадёт, там тому и невесту искать. Так деды наши делали, так и вам велю.
Вышли царевичи в поле. Пустил стрелу старший брат — упала она на боярский двор, прямо к высокому терему. Подняла стрелу боярская дочь. Пришёл старший царевич и просит:
— Девица, отдай мою стрелу.
— Отдам, — отвечает боярышня, — только возьми меня замуж.
Пустил стрелу средний брат — залетела она к богатому купцу на двор, к самому красному крыльцу. Подняла её купеческая дочь и тоже сказала: «Возьми меня замуж — отдам стрелу».
А Иван-царевич натянул тетиву посильнее, стрела взвилась выше облака и улетела так далеко, что и глазом не видать. Целый день искал он свою стрелу. Прошёл поля, прошёл тёмный лес и к вечеру вышел к топкому болоту. Глядит — сидит на кочке зелёная лягушка, а во рту держит его стрелу.
— Лягушка, лягушка, отдай мою стрелу, — просит царевич.
— Отдам, — отвечает лягушка человечьим голосом, — только возьми меня в жёны. Стрела сама тебе жену выбрала.
Опечалился Иван-царевич. «Как я стану жить с лягушкой? — думает. — Век прожить — не поле перейти». Вернулся он к отцу и рассказал, кого нашёл на болоте. Братья со смеху покатились, а царь подумал и сказал:
— Видно, судьба твоя такова. Было моё слово, что невеста там, куда стрела упала, а царское слово назад не берут. Бери лягушку.
Сыграли три свадьбы в один день. Старший царевич венчался с боярышней, средний — с купеческой дочерью, а Иван-царевич — с лягушкой. Всю свадьбу простояла лягушка на серебряном блюде, а гости шептались да посмеивались. Иван-царевич молчал и краснел.
Вечером, когда остались они вдвоём в Ивановых палатах, лягушка сказала:
— Не горюй, Иван-царевич. Я тебе не простая жена, и придёт время — сам это увидишь. Об одном прошу: что бы ты ни увидел и что бы ни случилось, не трогай моей лягушечьей кожи, пока я сама тебя об этом не попрошу. Пообещай мне.
Удивился царевич, но пообещал.
Прошло немного времени, и захотел царь посмотреть, на что способны невестки. Призвал он сыновей и говорит:
— Пусть каждая жена сошьёт мне к утру рубашку. Погляжу, которая из них лучшая мастерица.
Воротился Иван-царевич домой невесел, ниже плеч голову повесил.
— Ква-ква, Иван-царевич, о чём кручинишься? — спрашивает лягушка.
— Батюшка велел тебе к утру рубашку сшить. Где же лягушке иглу держать!
— Не тужи, ложись спать. Утро вечера мудренее.
Уснул царевич. А лягушка выпрыгнула на крыльцо, сбросила лягушечью кожу и обернулась девицей-красавицей, Василисой Премудрой. Хлопнула она в ладоши и позвала тихим голосом:
— Мамки-няньки, верные мои служанки! Сшейте мне к утру рубашку — такую, какую носил мой родной батюшка в великий праздник.
Не успела она договорить, а служанки, которых никто, кроме неё, не видел, уже принесли рубашку: полотно тонкое, белее снега, ворот и рукава золотом вышиты. Положила её Василиса возле спящего мужа, надела кожу и снова стала лягушкой, будто ничего и не было.
Утром проснулся Иван-царевич, увидел рубашку, обрадовался и понёс к отцу. Взял царь сперва рубашку старшей невестки, повертел и говорит:
— В такой рубашке только в чёрной избе у печки сидеть.
Взял рубашку средней невестки:
— А в этой разве что в баню ходить.
Развернул Иванову рубашку — и глаз отвести не может:
— Вот это рубашка! Её в самый светлый праздник надевать.
Разошлись братья по домам, и старшие невестки задумались: «Видно, зря мы над лягушкой смеялись. Не простая она, а хитрая».
Через день царь дал новый наказ:
— Пусть каждая жена испечёт мне к утру хлеб.
Старшие невестки печь не умели, да и учиться не хотели. Решили они подсмотреть, как управится лягушка, и послали к Ивановым палатам свою служанку. Лягушка про то догадалась. Замесила она тесто в квашне, проломила сверху печку и вывалила всё тесто прямо в дыру. Служанка увидела, побежала и рассказала своим хозяйкам. Те сделали точь-в-точь так же — и вышли у них не хлебы, а угли с золой.
А лягушка, как только служанка убежала, выгребла тесто, печку починила и замазала, будто её и не трогали. Потом вышла на крыльцо, сбросила кожу и позвала:
— Мамки-няньки! Испеките мне хлеб, каким потчевал гостей мой родной батюшка.
К утру лежал возле Ивана-царевича хлеб — пышный, румяный, а на корке выведены царские города со стенами, башнями и воротами, и по краям узоры, тонкие, как кружево.
Понесли сыновья хлебы царю. Старший хлеб подгорелый — царь глянул и велел отнести на кухню, может, слуги доедят. Средний и того хуже — его отдали собакам. А как увидел царь Иванов хлеб, так и ахнул:
— Вот это хлеб! Такой только в праздник на стол ставить.
Тогда царь задал третью задачу: чтобы каждая невестка за одну ночь соткала ему ковёр.
И снова старшие подослали служанку, и снова лягушка про то знала. Взяла она шёлковые нитки, изрезала их ножницами на мелкие кусочки и выбросила в окно. Служанка донесла, невестки так же сделали — и остались у них одни клочки да обрезки. А Василиса Премудрая ночью, без кожи, позвала своих мамок-нянек, и к утру был готов ковёр, шитый золотом и серебром: на нём всё царство видно — и реки, и леса, и сёла, и города, и сам царский дворец с садами.
Посмотрел царь на ковры. Про первый сказал: «Им коней накрывать в ненастье». Про второй: «Этот у ворот постелить, ноги вытирать». А Иванов ковёр велел стелить в большой палате по праздникам.
Понял царь, что младшая невестка — первая мастерица, и захотелось ему увидеть её своими глазами. Задумал он пир и велел всем трём сыновьям приходить с жёнами.
Вот тут Иван-царевич совсем загрустил:
— Как я лягушку людям покажу? Засмеют нас обоих.
— Не печалься, — отвечает лягушка. — Ступай на пир один, а я за тобой следом. Как услышишь стук да гром, не пугайся и скажи гостям: «Это моя лягушонка в коробчонке едет».
Пришёл Иван-царевич на пир один. Старшие братья с нарядными жёнами над ним потешаются:
— Где ж твоя царевна? Хоть бы в платочке принёс! Не все ли болота ты исходил, пока такую красавицу нашёл?
Вдруг загремело, застучало, весь дворец затрясся, окна задрожали. Гости повскакивали с мест и не знают, куда бежать. А Иван-царевич встал и говорит:
— Не бойтесь, добрые люди, это моя лягушонка в коробчонке едет.
Подкатила к крыльцу золочёная карета в шесть белых коней, и вышла из неё Василиса Премудрая — в платье, будто сотканном из утренней зари, с косой до пояса, а сама такая красавица, что все гости примолкли. Даже братья рты разинули. Взяла она Ивана-царевича за руку и повела к дубовым столам, к браным скатертям.
Сели гости пировать. Василиса Премудрая отпила из чаши, а остаток незаметно вылила в левый рукав; поела лебедятины, а косточки спрятала в правый рукав. Старшие невестки глядят на неё во все глаза и всё за ней повторяют: и вино в рукав льют, и косточки туда же прячут.
Встали из-за стола, заиграли гусли и рожки, и царь попросил невесток сплясать. Старшие стали отнекиваться, а Василиса Премудрая взяла Ивана-царевича под руку и вышла в круг. Плясала она легко, как пёрышко на ветру. Махнула левым рукавом — разлилось посреди палаты озеро, махнула правым — поплыли по воде белые лебеди. Повела рукавами ещё раз — поднялись на берегу зелёные рощи, и запели в них птицы.
Кончила она пляску — и всё пропало: ни озера, ни лебедей, ни рощ, только пол блестит. Царь и гости только диву даются.
Пошли плясать старшие невестки. Махнули левыми рукавами — всех гостей вином забрызгали, махнули правыми — полетели обглоданные кости, и одна угодила царю прямо в лоб. Рассердился царь, закричал: «Будет, будет!» — и прогнал их из-за стола.
А Иван-царевич тем временем думал своё. «Пока у неё есть лягушечья кожа, — рассуждал он, — снова она станет лягушкой. Не будет кожи — навсегда останется красавицей, и никто больше не посмеет над нами смеяться». Забыл он про своё обещание, тихонько ушёл с пира, прибежал домой, нашёл лягушечью кожу и бросил её в печь. Кожа вспыхнула, затрещала и сгорела.
Вернулась Василиса Премудрая, учуяла запах палёного, кинулась к печи — а от кожи одна зола. Опустилась она на лавку и заплакала:
— Что ты наделал, Иван-царевич! Не говорила я тебе всей правды, потому что нельзя было сказать её раньше срока. Я дочь царя тридесятого царства. Родилась я хитрее и мудрее всех в отцовском доме, и посватался ко мне Кощей Бессмертный — злой чародей, что живёт за тридевять земель. Не пошла я за него. Тогда он в отместку заколдовал меня: велел три года жить лягушкой в болоте. «Посмотрим, — сказал, — кто тебя такую замуж возьмёт». Выручить меня мог только тот, кто возьмёт меня в жёны и дождётся конца срока. Оставалось всего три дня — и чары спали бы сами, и была бы я твоей навеки. А раз ты сжёг кожу до срока, я снова в Кощеевой власти, и он теперь заберёт меня к себе.
— Где же мне тебя искать? — спрашивает Иван-царевич.
— Ищи меня за тридевять земель, в тридесятом царстве, у Кощея Бессмертного. Путь туда долгий: прежде чем дойдёшь, износишь железные сапоги, изломаешь железный посох, изгложешь железный хлеб. Прощай, Иван-царевич!
Хотел он её удержать, да не успел: обернулась Василиса Премудрая белой лебедью, взмахнула крыльями и улетела в окно.
Горько стало Ивану-царевичу. Целый год тосковал он, ни с кем не говорил, ни в чём радости не знал. Понял он, что сам во всём виноват, и решил: надо идти, жену выручать. Попросил он у отца с матерью благословения, пошёл к кузнецу и заказал ему железные сапоги, железный посох и железный хлеб. Взял ещё лук со стрелами и отправился в путь.
Шёл он близко ли, далеко ли, низко ли, высоко ли. Скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается. Износились у него железные сапоги, изломался железный посох, изгрыз он железный хлеб до последней крошки. И попался ему навстречу седой старичок.
— Здравствуй, добрый молодец. Чего ищешь, куда путь держишь?
Рассказал ему царевич всё как было. Покачал старик головой:
— Эх, Иван-царевич! Не ты кожу надевал, не тебе было её и снимать. Кощеевы чары время развязало бы само, а теперь развязывать их тебе. Силой Кощея не одолеть: смерть его спрятана далеко, и никто её не найдёт без чужой подмоги. Вот тебе клубок. Куда он покатится, туда и ты иди, и никуда не сворачивай. А кто попросит у тебя пощады — пощади: в дальней дороге и малая помощь дорога.
Поблагодарил царевич старика, бросил клубок наземь и пошёл за ним. Дорога была долгая, припасы у него кончились, и стал он голодать. Вышел из лесу медведь. Натянул Иван-царевич лук, а медведь говорит человечьим голосом:
— Не бей меня, Иван-царевич, я тебе пригожусь.
Вспомнил царевич слова старика, пожалел медведя и опустил лук. Немного погодя пролетал над ним селезень. Прицелился было царевич, а селезень просит: «Не стреляй, я тебе пригожусь». Выскочил из-под куста заяц — и заяц попросил о том же. Как ни хотелось царевичу есть, всех троих он отпустил и пошёл дальше голодный, а под вечер набрал в лесу ягод да орехов, тем и подкрепился.
Привёл его клубок к синему морю. На песке лежит щука, волной её выбросило, задыхается без воды.
— Сжалься, Иван-царевич, — просит щука, — брось меня в море. Я тебе пригожусь.
Бросил он щуку в воду, и она махнула ему хвостом на прощанье.
Покатился клубок дальше, вдоль моря, и прикатился к избушке на курьих ножках. Стоит избушка к лесу передом, к дороге задом и на месте поворачивается.
— Избушка, избушка, — вежливо попросил царевич, — стань по-старому, как мать поставила: к лесу задом, ко мне передом.
Повернулась избушка. Вошёл Иван-царевич, а на лавке сидит старуха, Баба-яга костяная нога, прядёт кудель.
— Фу-фу! Русского духу давно не слыхать, а тут сам пришёл. Куда путь держишь, добрый молодец? Дело пытаешь или от дела лытаешь?
Иван-царевич поклонился ей до земли:
— Здравствуй, бабушка. Не сердись, что без спросу зашёл. Ищу я жену свою, Василису Премудрую.
Смягчилась старуха: давно у неё вежливых гостей не бывало. Накормила она царевича, напоила, в бане выпарила, спать уложила и только тогда стала расспрашивать. А как услышала всю историю, вздохнула:
— Знаю я Василису. Маленькой она к нам, трём сёстрам, в гости бегала, сказки наши слушала. Сначала, как попала к Кощею, она тебя каждый день поминала, а теперь Кощей поит её сонным питьём, чтобы забыла она тебя. Да и свадьбу он назначил — на седьмой день от нынешнего. Ступай к моей средней сестре, она больше моего знает.
Наутро покатился клубок дальше и привёл царевича ко второй избушке. Там жила средняя сестра, ещё старше и строже первой. Выслушала она царевича и сказала:
— Не силой ты Кощея возьмёшь, а хитростью. Смерть его на конце иглы, игла в яйце, яйцо в утке, утка в зайце, заяц в каменном сундуке, а сундук висит на железных цепях на вершине старого дуба. Растёт тот дуб на острове посреди моря, и бережёт его Кощей пуще глаза. Как добудешь иглу — отломи у неё кончик, тут Кощею и конец. Ступай к старшей сестре, она живёт у самого моря, она тебе путь укажет.
Третья избушка стояла на высоком берегу. Старшая сестра была такая старая, что мох у неё на плечах рос, но глаза смотрели зорко.
— Вон он, Кощеев остров, — показала она в морскую даль. — Ни лодки туда нет, ни броду. А вот тебе ковёр-самолёт. Добудешь жену — садитесь на него оба и летите домой, он вас сам донесёт. А потом он ко мне вернётся, ты о том не заботься.
Пришёл Иван-царевич на берег и стоит в раздумье: как через море перебраться? И вспомнил про щуку.
— Щука, щука! — позвал он. — Помоги мне!
Вынырнула щука, ударила хвостом по воде — и приплыли со всего моря рыбы, легли спинами одна к другой и вытянулись мостом до самого острова. Перешёл Иван-царевич по рыбьему мосту, ноги не замочил.
Стоит на острове дуб высоченный, на вершине сундук на цепях качается — ни залезть, ни достать. Вдруг откуда ни возьмись прибежал тот самый медведь, обхватил дуб лапами, поднатужился и вывернул его с корнем. Упал сундук и разбился о камни. Выскочил из него заяц и во всю прыть наутёк — а за ним уже мчится другой заяц, тот, которого царевич пожалел. Догнал, повалил и не отпустил. Вылетела из зайца серая утка, взвилась высоко-высоко — а тут налетел тот самый селезень, ударил её на лету, и выронила утка яйцо. Упало яйцо в море и пошло ко дну.
Опустился Иван-царевич на берег: неужели всё пропало? Вдруг подплывает та самая щука и держит в зубах яйцо.
— Вот, — говорит, — я своё слово сдержала.
Поблагодарил царевич всех своих друзей, спрятал яйцо за пазуху, расстелил ковёр-самолёт и полетел к Кощееву дворцу.
А во дворце уже шли приготовления к свадьбе. Сидела Василиса Премудрая в высоком тереме у окна, бледная, задумчивая. Сонное питьё туманило ей голову, но чем ближе подлетал Иван-царевич, тем яснее становилось у неё на сердце. Увидела она его — и сразу всё вспомнила.
Тут налетел вихрь, и явился сам Кощей Бессмертный — костлявый, страшный, глаза горят.
— Это кто посмел в мой дворец явиться? — закричал он. — Сейчас я тебя в пыль сотру!
Достал Иван-царевич яйцо и сжал его в кулаке. Пошатнулся Кощей, побледнел, ухватился за стену.
— Отдай яйцо! — хрипит. — Проси чего хочешь: золота, серебра, полцарства!
— Ничего мне твоего не надо, — отвечает Иван-царевич. — Отдай мне жену.
Кинулся Кощей на царевича, да не успел. Разбил Иван-царевич яйцо, достал иглу и отломил у неё кончик. Тут Кощей рухнул наземь и больше не поднялся, а дворец его потемнел и рассыпался, будто его и не было.
Подбежала к Ивану-царевичу Василиса Премудрая — уже не лягушка и не лебедь, а та самая красавица: вместе с Кощеем кончились и все его чары.
— Долго же ты шёл, Иван-царевич, — сказала она и улыбнулась сквозь слёзы. — Ещё немного — и я бы тебя забыла.
— Прости меня, — отвечает он. — Больше я своего слова не нарушу.
Сели они на ковёр-самолёт, поднялся ковёр выше леса стоячего, ниже облака ходячего и понёс их домой. А как довёз — свернулся и сам улетел обратно к старухе на морской берег.
Обрадовались царь с царицей, задали пир на весь мир. Старшие невестки попросили у Василисы прощения за насмешки, а она на них зла не держала и научила их и шить, и печь, и ткать. С тех пор Иван-царевич слово держал крепко, а Василиса Премудрая помогала мужу добрым советом. Стали они жить-поживать да добра наживать.
И я на том пиру был, мёд-пиво пил, по усам текло, а в рот не попало.
Текст: А. Н. Афанасьев (1826-1871), «Народные русские сказки», № 267-269 (сюжет). Картинки: И. Я. Билибин (1876-1942), рисунки к сказке «Царевна-лягушка», 1899. Подробнее